— Ребекке Линд, — поправил его помощник судьи.

— Да, да, — нетерпеливо произнес Рокотун. — Следовательно, заключение под стражу было незаконным.

— Ничего подобного, — возразил Бульдозер. — Ребекку спросили, и она ответила, что это не играет роли. Правильно ответила. Потому что, как я сейчас покажу, дело яснее ясного.

— Итак, уже заключение под стражу было незаконным, — решительно заключил Рокотун. — Требую занести мой протест в протокол.

— Хорошо, будет сделано, — сказал помощник.

Он играл в основном секретарскую роль, так как некоторые судебные залы в старых зданиях не были оснащены магнитофоном.

Бульдозер исполнил перед присяжными маленький пируэт, не преминув поглядеть каждому из них в глаза.

— Может быть, теперь мне будет позволено продолжить изложение дела, — сказал он, улыбаясь.

Рокотун рассеянно созерцал свою сигару.

— Итак, Ребекка, — продолжал Бульдозер с подкупающей улыбкой, которую охотно пускал в ход, — давай-ка теперь попытаемся правдиво и четко разобраться, что произошло с тобой двадцать второго мая и почему. Ты ограбила банк, несомненно, по недомыслию и в приливе отчаяния, и ты применила насилие против полицейского.

— Я возражаю против оборотов, употребляемых прокурором, — вмешался Рокотун. — Кстати, об оборотах. У меня был учитель немецкого языка, так он…

Его мысли явно витали где-то далеко.

— Если защитник молча предастся своим воспоминаниям, — сказал Бульдозер, — мы по крайней мере сбережем немного времени.

Несколько присяжных рассмеялись, но Рокотун важно произнес:

— Я протестую против позиции, которую господин прокурор занял по отношению ко мне и этой девушке. И вообще, мои мысли и духовная жизнь его не касаются. Господину прокурору не мешает быть поскромнее. Он не какой-нибудь Уинстон Черчилль, который мог позволить себе сказать о политическом противнике: «Мистер Эттли — скромный человек, так у него есть все основания для скромности».